Двадцать семь лет — стандартный «клуб 27» в мировой музыке. Только в случае с этим автором речь шла не о рок-н-ролльной мифологии, а о тяжёлом советском перепутье конца восьмидесятых, в котором он сгорел раньше, чем смог записать всё, что хотел.
Сохранились в основном квартирные записи — плохое качество, шуршание плёнки, аплодисменты двух-трёх человек за столом. Это и есть самый честный формат для авторской песни, и пытаться этот формат «улучшить» — значит потерять то, что в нём было главным.
Эпитафия для такого человека — это не цитата (цитаты слишком звонкие), а тишина и одна точная деталь: дата, имя, и, может быть, силуэт колокольчика. Простота памятника здесь — продолжение скромности самого автора.